Вы читаете «Жизнь взаймы», страница 1 (прочитано 0%)
«Время жить и время умирать», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Три товарища», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
ГАМБУРГ, 1959 г.
Остановив машину у заправочной станции, перед которой
был расчищен снег, Клерфэ посигналил. Над телефонными столбами
каркали вороны, а в маленькой мастерской позади заправочной
станции кто-то стучал по жести. Но вот стук прекратился, и
оттуда вышел паренек лет шестнадцати в красном свитере и в
очках со стальной оправой.
-- Заправь бак, -- сказал Клерфэ, вылезая из машины.
-- Высший сорт?
-- Да. Где здесь можно поесть?
Большим пальцем парнишка показал через дорогу.
-- Там, в гостинице. Сегодня у них на обед были свиные ножки
с кислой капустой.
x x x
Столовая в гостинице не проветривалась, пахло старым пивом и
долгой зимой. Клерфэ заказал мясо по-швейцарски, порцию
вашеронского сыра и графин белого эгля; он попросил подать еду
на террасу. Было не очень холодно. Небо казалось огромным и
синим, как цветы горчанки.
-- Не окатить ли вашу машину из шланга? -- крикнул паренек с
заправочной станции. -- Видит бог, старуха в этом нуждается.
-- Нет, протри только ветровое стекло.
Машину не мыли уже много дней, и это было сразу заметно.
После ливня крылья и капот, покрывшиеся на побережье в
Сен-Рафаэле красной пылью, стали походить на разрисованную
ткань. На дорогах Шампани кузов машины залепило известковыми
брызгами от луж и грязью, которую разбрасывали задние колеса
многочисленных грузовиков, когда их обгоняли.
Что меня сюда привело? -- подумал Клерфэ. -- Кататься на
лыжах, пожалуй, уже поздновато. Значит, сострадание?
Сострадание -- плохой спутник, но еще хуже, когда оно
становится целью путешествия.
Он встал.
-- Это километры? -- спросил паренек в красном свитере,
указывая на спидометр.
-- Нет, мили.
Паренек свистнул.
-- Как это вас занесло в Альпы? Почему вы со своим рысаком
не на автостраде?
Клерфэ посмотрел на него. Он увидел блестящие стекла очков,
вздернутый нос, прыщи, оттопыренные уши -- существо, только что
сменившее меланхолию детства на все ошибки полувзрослого
состояния.
-- Не всегда поступаешь правильно, сын мой. Даже если сам
сознаешь. Но именно в этом иногда заключается прелесть жизни.
Понятно?
-- Нет, -- ответил паренек, сморщив нос.
-- Как тебя зовут?
-- Геринг.
-- Что?
-- Геринг.
...
Есть такое страшноватое назначение у пародии; стирать с лица земли. Но,
увы, исполнив это назначение, она, пародия, либо становится попросту
ненужной ввиду исчезновения своего объекта, хотя он, может, и не совсем
исчез и не явился бы в другом облике!-- либо подменяет его и сама на чужих
правах осваивается в жизни, постепенно напрочь теряя свои комические
свойства.
Такова, например, Тень у Ханса Кристиана Андерсена и у Евгения Шварца,
и, как это ни странно (но в общем-то легко объяснимо), Шварц, чувствительный
драматург XX века, пожалел свою гротесково спародированную действительность
и кое-как восстановил ее в первозданных правах; Андерсен же, сентиментальный
сказочник века XIX, беспощадно показал подмену жизни, то и дело
совершавшуюся на его глазах, и предсказал такие же подмены в будущем.
Словом, ирония -- дело опасное, тем более убийственная ирония
отрицания. Ею, как опасной бритвой, недолго и порезаться, особенно если рука
дрожит -- положим, даже и от праведного гнева. Недаром Некрасов, отнюдь не
обделенный способностями именно по части истребительной иронии, писал:
Я не люблю иронии твоей. Оставь ее отжившим и не жившим...
Стало быть, что же: прицельная, ироническая пародия с ее непременной
дьявольщинкой, по-разному очевидной и в "Докторе Фаусте" Т. Манна, и в
"Мастере и Маргарите" М. А. Булгакова (причем в виду здесь имеются не
столько воландовские, сколько евангельские главы) -- вредна и плоха? Вовсе
нет: без нее даже и смех не в смех, а у "цветов невинного юмора" подчас
чересчур парфюмерный запах; просто шутки с нею плохи, и поэтому, как
говаривал Щедрин, "всякий человек да опасно ходит"...
