На каменных стенах сохранились выцветшие фрески, в основном изображающие батальные сцены. На крюках висело старинное оружие, покрытые пятнами ржавчины мечи и сабли, огромные..
Молодой
человек находился в состоянии глубокой рассеянности. Его усилия взять один
из листков сквозь стекло ясно доказывали это. Человек, рассеянны..
нутренним чувством, и для того, чтоб удовлетворить оное, сказав первой
своей жене, что он едет в польские свои деревни для ос-мотрения оных, поехал
и, прибыв в Нарву, оставил свою пово..
Вы читаете «Время жить и время умирать», страница 243 (прочитано 100%)
«Возлюби ближнего своего», закладка на странице 10 (прочитано 4%)
- Где приказ? - спросил он.
- Приказ? Да ты посмотри, что в деревне творится. Какие тут могут быть
приказы! Разве тебе здесь не слышно, что они наступают?
- Слышно.
- Ну, значит, не о чем и говорить. Думаешь, мы потащим с собой эту
шайку? Мы живо прикончим их через решетку.
Глаза Штейнбреннера отливали синевой, ноздри тонкого носа раздувались.
Руки судорожно ощупывали кобуру.
- За них отвечаю я, - ответил Гребер. - Раз у тебя нет приказа,
убирайся.
Штейнбреннер захохотал.
- Ладно. Тогда пристрели их сам.
- Нет, - сказал Гребер.
- Кому-нибудь надо же их шлепнуть. Мы не можем тащить их с собой.
Проваливай, коли у тебя слабые нервы. Иди, я тебя догоню.
- Нет, - повторил Гребер. - Ты их не расстреляешь.
- Нет? - Штейнбреннер взглянул на него. - Так нет? - повторил он с
расстановкой. - Да ты знаешь, что говоришь?
- Знаю.
- Ага, знаешь? Тогда ты знаешь и то, что ты...
Лицо Штейнбреннера исказилось. Он схватился за пистолет. Гребер поднял
свою винтовку и выстрелил. Штейнбреннер покачнулся и упал. Он вздохнул,
как дитя. Пистолет выпал из его руки. Гребер не отрываясь смотрел на труп.
"Убийство при самозащите", - смутно пронеслось у него в мозгу. Вдруг над
садом провыл снаряд.
Гребер очнулся, подошел к сараю, вытащил ключ из кармана и отпер дверь.
- Идите, - сказал он.
Русские молча смотрели на него. Они не верили ему. Он отбросил винтовку
в сторону.
- Идите, идите, - нетерпеливо повторил он и показал, что в руках у него
ничего нет.
Русский, что помоложе, осторожно сделал несколько шагов. Гребер
отвернулся. Он отошел назад, туда, где лежал Штейнбреннер.
- Убийца! - сказал он, сам не зная, кого имеет в виду. Он долго смотрел
на Штейнбреннера. И ничего не чувствовал.
И вдруг мысли нахлынули на него, обгоняя одна другую. Казалось, с горы
сорвался камень. Что-то навсегда решилось в его жизни. Он больше не ощущал
своего веса. Он чувствовал себя как бы бесплотным. Он понимал, что должен
что-то сделать, и вместе с тем необходимо было за что-то ухватиться, чтобы
его не унесло. Голова у него кружилась. Осторожно ступая, пошел он по
аллее. Надо было сделать что-то бесконечно важное, но он никак не мог
ухватиться за него, пока еще не мог. Оно было еще слишком далеким, слишком
новым и в то же время столь ясным, что от него было больно.
Он увидел русских. Они бежали кучкою, пригнувшись, впереди - женщины.
Старик оглянулся и увидел его. В руках у старика вдруг оказалась винтовка,
он поднял ее и прицелился. "Значит, это все-таки партизаны", - подумал
Гребер. Он видел перед собой черное дуло, оно разрасталось. Гребер хотел
громко крикнуть, надо было громко и быстро сказать так много...
Он не почувствовал удара. Только вдруг увидел перед собой траву и прямо
перед глазами какое-то растение, полурастоптанное, с красноватыми кистями
цветов и нежными узкими лепестками: цветы росли и увеличивались - так уже
было однажды, но он не помнил когда. Растение покачивалось, стоя совсем
одиноко на фоне сузившегося горизонта, - ибо он уже уронил голову в траву,
- бесшумно и естественно неся ему простейшее утешение, свойственное малым
вещам, и всю полноту покоя; и растение это росло, росло, оно заслонило все
небо, и глаза Гребера закрылись.
... Стоял январь, поэтому пришедший был в теплой одежде — Дентон не мог определить, мужчина это или женщина.
Приподнявшись из кресла, он гневно крикнул:
— Какого еще черта вам...
Яркая вспышка, словно удар молнии, расколола темноту, и наступила тишина.
А потом он опять услышал ту девицу, которая пела слишком громко.
В него стреляли! Кто то — кто? — проник сюда и стрелял в него!
Раскинувшись в кресле, он попытался понять, куда попала пуля. Ноги ломило. В животе росла тяжесть, тошнило. Но пуля была не там. Выше, выше, выше...
Вот!
С правой стороны груди маленькая рана, боль от которой отдается во всем теле. Пуля здесь, все еще внутри его, и он понимал, что рана эта скверная...
Публика зааплодировала, а он перепугался: он опять стал проваливаться в пустоту. С трудом сосредоточась, он вновь увидел себя на телеэкране — представляющим комика с анекдотом про новые автомобили. Справа от телевизора стоял телефон.
Ему требуется помощь. Пуля у него в груди, рана серьезная, и ему необходима помощь. Ему надо встать, добраться до телефона, позвать на помощь.
Он пошевелил правой рукой, и ему показалось, что она где то очень далеко, словно за толщей воды. Он попытался приподняться, но боль, пронзившая тело, заставила его снова упасть на сиденье. Вцепившись в ручки кресла, он стал потихоньку выпрямляться, кривясь от боли и задыхаясь.
Но ноги у него не работали. Он был парализован ниже пояса, двигались только руки и голова. Господи, он же умирает, смерть уже подкрадывается к нему. Надо позвать на помощь, пока она не добралась до сердца.
Он опять попробовал дотянуться до телефона, и снова боль пронзила его. Рот его раскрылся в беззвучном крике, но с губ не сорвалось ни звука.
В телевизоре смеялись тысячи голосов.
Он снова посмотрел на экран, где изгалялся комик.
— Пожалуйста, — шепнул он.
«Порядок, — сказала она, — ответил комик, — у меня в багажнике запасной мотор!»
Телевизор едва не раскололся от хохота.
Поклон, еще один, и, подмигнув умирающему, комик помахал ручкой и исчез с экрана.
И вновь появился его экранный образ, маленький и бесцветный, но в целости и сохранности; оживленный и радостный, он кричал: “Отлично, Энди, превосходно!” Этот экранный Дон Дентон подмигнул настоящему и спросил: “Не так ли?"
— Пожалуйста, — шептал он...
