- Но тем не менее я себя чувствую здесь по-другому.
   Они отыскали себе местечко под старым буком, где были защищены от посторонних глаз.
   Перед ними простирался луг, полого спускавшийся вниз. Вдали мерцали огоньки словацкой деревни. Штайнер развязал свой рюкзак, чтобы достать сигареты. При этом взгляд его упал на чемодан Керна:
   - Я решил, что рюкзак практичнее, чем чемодан. Он не так бросается в глаза. Тебя принимают за безобидного путешественника.
   - Рюкзаки тоже проверяют, - ответил Керн. - Проверяют все, что несет в себе следы бедности. Было бы лучше всего, если б у тебя была автомашина.
   Они закурили.
   - Через час я пойду назад, - сказал Штайнер. - А ты?
   - Я попытаюсь добраться до Праги. Там полиция добрее. Там легко получить на несколько дней вид на жительство. Ну, а потом будет видно. Может, я найду отца, и он мне поможет. Я слыхал, что он там.
   - Ты знаешь, где он живет?
   - Нет.
   - У тебя много денег?
   - Двенадцать шиллингов.
   Штайнер порылся в кармане куртки.
   - Вот, возьми еще. Этого хватит до Праги.
   Керн поднял глаза.
   - Бери, бери, - повторил Штайнер. - У меня есть еще.
   Он показал несколько бумажек. В тени дерева Керн не рассмотрел, какого они достоинства. Минуту он колебался. Потом взял.
   - Спасибо, - сказал он.
   Штайнер ничего не ответил. Он курил. Каждый раз, как он затягивался, сигарета вспыхивала и освещала его лицо.
   - Собственно, почему ты бродяжничаешь? - нерешительно спросил Керн. - Ты же не еврей?
   Штайнер мгновение молчал.
   - Нет, я не еврей, - наконец сказал он.
   В кустах позади них что-то зашуршало. Керн вскочил.
   - Заяц или кролик, - сказал Штайнер. Потом он повернулся к Керну. - А ты подумай об этом, мальчик, в минуты отчаяния. Ты - на чужбине, твой отец - на чужбине, твоя мать - на чужбине; я - на чужбине, а моя жена - в Германии. И я ничего о ней не знаю.
   Позади них снова зашуршало. Штайнер загасил сигарету и прислонился к стволу бука. Поднялся ветер. Над горизонтом висела луна. Луна, белая, как мел, и беспощадная, как и в ту последнюю ночь...

   После бегства из концентрационного лагеря Штайнер неделю прятался у своего друга. Он сидел в запертой каморке под крышей, всегда готовый скрыться через чердак, если услышит подозрительный шум. Ночью товарищ принес ему хлеб, консервы и бутылки с водой. На другую ночь принес книги. Штайнер читал целыми днями, чтобы отвлечься от мыслей.

Страницы: (255) :  <<  ... 9101112131415161718192021222324 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
     Не подымаясь с земли, я вынул свои пистолеты, два из подмышек, третий -- не помню откуда, и из всех трех разом выстрелил во все свои виски и опрокинулся на клумбу, с душой, пронзенной навылет.

2.

     "Разве это жизнь? -- сказал я, подымаясь с земли. -- Это дуновение ветров, это клубящаяся мгла, это плевок за шиворот -- вот что это такое. Ты промазал, фигляр. Зараза немилая, ты промахнулся из всех трех пистолетов, и ни в одном из них больше нет ни одного заряда".
     Пена пошла у меня изо рта, а может, не только пена. "Спокойно! У тебя остается еще одно средство, кардинальное средство, любимейшее итальянское блюдо -- яды и химикалии". Остается фармацевт Павлик, он живет как раз на Гагаринской, книжник, домосед Павлик, пучеглазая мямля. Не печалься, вечно ты печалишься! Не помню кто, не то Аверинцев, не то Аристотель сказал: "Umnia animalia post coitum opressus est", то есть: "Каждая тварь после соития бывает печальной", -- а вот я постоянно печален, и до соития, и после.
     А лучший из комсомольцев, Николай Островский, сказал: "Одним глазом я уже ничего не вижу, а другим -- лишь очертания любимой женщины". А я не вижу ни одним глазом, и любимая женщина унесла от меня свои очертания.
     А Шопенгауэр сказал: "В этом мире явлений... " (Тьфу, я не могу больше говорить, у меня спазмы. ) Я дернулся два раза и зашагал дальше, в сторону Гагаринской. Все три пистолета я швырнул в ту сторону, где цвели персидские цикламены, желтофиоли и черт знает что еще.
     "Павлик непременно дома, он смешивает яды и химикалии, он готовит средство от бленнореи", -- так я подумал и постучал: - Отвори мне, Павлик.
     Он отворил, не дрогнув ни одной щекой и не подымая на меня бровей; у него было столько бровей, что хоть часть из них он мог бы на меня поднять, -- он этого не сделал...

Ерофеев Венедикт Васильевич   
«Василий Розанов глазами эксцентрика»